Nastik Gryzunova (nastik) wrote,
Nastik Gryzunova
nastik

Categories:

Эксмо // книжки // анонсы: Маргарет Этвуд. СЪЕДОБНАЯ ЖЕНЩИНА

Серия "Мастера современной прозы"
Margaret Atwood. The Edible Woman
Эксмо, сентябрь 2004
Перевод с английского Натальи Толстой

В цивилизованном мире воспитанных людей процветает ритуальный каннибализм. Проще всего быть амебой: они бессмертны, эластичны и бесформенны. Быть личностью - ужасно сложно. Мэриан патологически нормальна, и жизнь не обещает ей сюрпризов. На сценарий, не раз опробованный миллионами людей, так легко согласиться, однако выясняется, что нормальность жизни и поглощение всеми всех Мэриан невыносимы. Ей грозит раствориться в семейной жизни, а значит, ее будущий муж - тот же людоед. Нежный девичий организм отказывается переваривать такие нормы - в буквальном смысле. Перед вами первый роман лауреата Букеровской премии Маргарет Этвуд (р. 1939) "Съедобная женщина", предвосхитивший массовое феминистское движение.

O.W. Toad: Margaret Atwood Reference Site (официальный сайт Маргарет Этвуд) - http://www.owtoad.com/
Маргарет Этвуд на сайте RandomHouse - http://www.randomhouse.com/features/atwood/
Интервью January Magazine - http://www.januarymagazine.com/profiles/atwood.html
Маргарет Этвуд в Guardian - http://books.guardian.co.uk/departments/generalfiction/story/0,6000,943485,00.html
Маргарет Этвуд на сайте "Эксмо" - http://eksmo.ru/authors/authors?a=19821

В 2003 году в издательстве "Эксмо" на русском языке выходил роман "Слепой убийца" (пер. Валерии Бернацкой), за который автор получила Букеровскую премию 2000 года. В августе 2004 года в "Эксмо" вышел последний на сегодняшний день роман писательницы "Орикс и Коростель" (пер. Натальи Гордеевой). Также издательство планирует опубликовать ряд других произведений Маргарет Этвуд.


Библиография Маргарет Этвуд:

The Edible Woman (1969) - "Съедобная женщина", пер. Н.И. Толстой, 2004
Surfacing (1972)
Lady Oracle (1976)
Dancing Girls (1977)
Life Before Man (1979)
Bodily Harm (1982)
Murder in the Dark (1983)
Bluebeard's Egg (1985)
The Handmaid's Tale (1985)
Cat's Eye (1988)
Wilderness Tips (1991)
Good Bones (1992)
The Robber Bride (1993)
Morning in A Burned House (1995)
Alias Grace (1996)
Blind Assassin (2000) - "Слепой убийца", пер. В. Бернацкой, 2003
Oryx and Crake (2003) - "Орикс и Коростель", пер. Н. Гордеевой, 2004


Маргарет Этвуд. СЪЕДОБНАЯ ЖЕНЩИНА (фрагмент)
Перевод с английского Натальи Толстой

Я знаю, что в пятницу утром была вполне здорова; настроение даже ровнее обычного. Выйдя завтракать, я увидела Эйнсли, сидевшую на кухне с самым мрачным видом: оказалось, накануне она попала на дрянную вечеринку, где, по ее словам, все мужчины были студенты-дантисты. Это подействовало на нее так угнетающе, что ей пришлось напиться.

- Ты себе не представляешь, какая тоска, - сказала она. - Двадцать человек, один за другим, говорили со мной о болезнях полости рта! Очнулись, когда я им рассказала, как мне однажды раздуло щеку. У них прямо слюнки потекли. Господи боже, они только на мои зубы смотрели.

Ее похмелье меня развеселило; слушая ее жалобы, я чувствовала себя еще здоровее. Наливая Эйнсли томатный сок и готовя "алказельцер", я слушала и сочувственно поддакивала.

- Мало мне этих разговоров на службе! - продолжала она. Эйнсли работает в фирме, которая выпускает электрические зубные щетки. Эйнсли там качество щеток проверяет, но это временно: она ждет, когда освободится место в какой-нибудь небольшой картинной галерее. В галереях платят меньше, но Эйнсли хочет завести знакомства среди художников. Она рассказывала, что прошлом году ее интересовали актеры, но потом она с ними познакомилась. - Ни о чем, кроме зубов, дантисты и думать не могут. Они, наверное, всюду таскают с собой эти их гнутые зеркальца и каждый раз в уборной заглядывают себе в рот. Проверяют - может, дупла появились. - Эйнсли задумчиво провела рукой по волосам; волосы у нее длинные, рыжие, вернее - рыжевато-каштановые. - Ты бы могла с таким поцеловаться? Он ведь сперва скажет: "Откройте рот!" Ужас, до чего ограниченные люди!

- Просто кошмар, - поддакнула я, подливая ей "алкозельцера". - А ты не пробовала тему сменить?

Эйнсли подняла брови; собственно, бровей у нее не было - она пока не успела их нарисовать.

- Еще чего, - сказала она. - Я притворялась, что мне очень интересно. Разумеется, я не сказала, где работаю. Эти специалисты выходят из себя, если ты вдруг кое-что в их работе понимаешь. Ну, как Питер, например.

Эйнсли любит бросать камешки в его огород, особенно когда не в духе. Я проявила великодушие и смолчала.

- Ты бы поела чего-нибудь перед уходом, - посоветовала я. - Легче станет.

- О, господи! - простонала Эйнсли. - Как они мне осточертели, все эти щетинки и вибраторы. И неисправности пошли такие скучные! Целый месяц ничего интересного, с тех пор как одна дама пожаловалась, что у нее вся щетка облысела. Оказалось, она чистила зубы стиральным порошком.

Ухаживая за Эйнсли, я наслаждалась своим моральным превосходством и так увлеклась, что позабыла о времени; Эйнсли мне напомнила. В ее щеточную компанию можно являться когда угодно, а у нас в конторе пунктуальность возведена в принцип. Пришлось обойтись без яйца: я ограничилась стаканом молока и тарелкой холодной каши. До обеда мне на этом не продержаться. Напоследок я съела ломтик хлеба. Эйнсли молчала, с отвращением глядя, как я жую. Наконец я схватила сумку и выскочила на лестницу - пускай Эйнсли за мной дверь закрывает.

Мы живем на верхнем этаже большого особняка в старом, аристократическом районе; подозреваю, раньше в наших комнатах жили слуги. От входной двери нас отделяют два лестничных пролета: верхний узкий и скользкий, нижний - широкий и покрыт ковром, только штыри вечно выскакивают из гнезд. У нас в конторе считается, что девушка должна ходить на службу на высоких каблуках; поэтому спускаюсь я боком, цепляясь за перила. В то утро я благополучно миновала коллекцию старинных медных грелок, развешенных на стене, умудрилась не напороться на зубья прялки на лестничной площадке, проскользнула мимо драного полкового флага в стеклянном футляре и шеренги овальных портретов предков, охраняющих нижний пролет. Какое счастье - в холле никого. Достигнув наконец горизонтальной плоскости, я зашагала к двери, стараясь не врезаться в фикус, не перевернуть столик, накрытый вышитой салфеточкой, и не сбить на пол круглый медный поднос. За бархатной портьерой хозяйская девочка отрабатывала ежеутренний урок на фортепиано, и я решила, что благополучно отделалась.

Но не успела я открыть дверь, как та тихо отворилась сама, и я поняла, что попалась. Передо мной стояла хозяйка. Мы ее называем "нижняя дама". В чистеньких садовых перчатках и с мотыгой в руке. Интересно, чей труп она зарывала в саду.

- Доброе утро, мисс Макэлпин, - сказала она.

- Доброе утро, - я кивнула и любезно улыбнулась. Я не в силах запомнить, как ее зовут. Эйнсли тоже не помнит. Видно, у нас, что называется, ментальный блок. Я отвела глаза и посмотрела на улицу, но хозяйка не двинулась с места.

- Я вчера уходила, - сказала она, - на собрание. - Эта дама никогда не говорит прямо. Я переступила с ноги на ногу и снова улыбнулась, надеясь, что она поймет, как я тороплюсь. - Ребенок говорит, что вчера опять был пожар.

- Ну, не совсем пожар, - ответила я. Услышав свое имя, хозяйкина дочка перестала играть, отвела бархатную портьеру и уставилась на меня. Это раскормленное пятнадцатилетнее существо ходит в привилегированную частную школу, где ее заставляют носить зеленое форменное платье и зеленые гольфы. Я уверена, что девочка вполне нормальна, только бант на макушке в сочетании с ее внушительной комплекцией производит несколько кретиническое впечатление.

Хозяйка сняла перчатку и поправила шиньон.

- Да-да, - любезно сказала она. - Ребенок говорит, что было очень много дыма.
- Ничего страшного не произошло, - сказала я уже без улыбки. - Просто котлеты.

- Понимаю, понимаю, - сказала хозяйка. - Но я вас попрошу все-таки передать мисс Тьюс, чтобы в будущем она старалась жарить котлеты без дыма. Я боюсь, дым плохо действует на ребенка.

Хозяйка уверена, что именно Эйнсли виновата, что у нас в кухне дымно; возможно, она думает, что Эйнсли пускает дым из ноздрей, точно дракон. Но с Эйнсли она никогда об этом не заговаривает - устраивает засады на меня. Кажется, меня она считает порядочной девушкой, а Эйнсли - непорядочной. Может, мы так одеваемся: Эйнсли говорит, у меня одежда - будто камуфляж, защитная окраска. По-моему, в этом нет ничего плохого. Сама-то Эйнсли предпочитает ярко-розовое.

На автобус я, конечно, опоздала - увидела только, как он исчез за мостом в облаке выхлопов. Я ждала следующего автобуса под деревом - на нашей улице много деревьев, и все громадные, - и тут из дома вышла Эйнсли. Переодевается она молниеносно. Я бы не успела за эти несколько минут привести себя в порядок. Даже лицо у нее посвежело. Может, накрасилась, а может, и нет: с Эйнсли никогда толком не поймешь. Рыжие волосы она зачесала наверх - так она всегда ходит на работу. По вечерам она их распускает. На ней было оранжевое с розовым платье без рукавов - по-моему, в бедрах узковато. День обещал быть знойным и влажным; воздух уже липнул к коже, точно пластиковый мешок. Наверное, надо было и мне надеть платье без рукавов.

- Она меня поймала внизу и допрашивала, - сказала я. - Насчет дыма.
- Старая крыса, - отозвалась Эйнсли. - Вечно куда не надо нос сует.

В отличие от меня Эйнсли никогда не жила в провинции и к любопытству соседей не привыкла. Зато она их и не остерегается, как я. Эйнсли не знает, какие от них бывают неприятности.

- Не такая уж она старая, между прочим, - сказала я и оглянулась на хозяйкино занавешенное окно, хотя понимала, что она не может нас слышать. - И это не она заметила дым, а ребенок. Ее даже не было дома - она ходила на собрание.

- В Христианский союз трезвенниц, - предположила Эйнсли. - Или к Дочерям Британской империи. А скорее всего, никуда не ходила, пряталась за своей бархатной портьерой, чтоб мы решили, будто она на собрании, и по правде что-нибудь учинили. Она мечтает, чтобы мы устроили оргию.

- Перестань, - сказала я. - У тебя паранойя.

Эйнсли уверена, что "нижняя дама" поднимается к нам, когда нас нет, и в тихом ужасе осматривает нашу квартиру. Эйнсли даже подозревает, что хозяйка прочитывает обратные адреса на наших письмах, хотя вряд ли их вскрывает. Ну да, она порой отворяет нашим гостям дверь прежде, чем те успевают позвонить. Видимо, она считает, меры предосторожности - это ее право. Когда мы с ней разговаривали насчет аренды, она деликатно - прозрачно намекая на поведение предыдущих жильцов - дала нам понять, что больше всего на свете ее заботит невинность ребенка, и потому она предпочитает сдавать квартиру девушкам, а не молодым людям. "Я делаю для нее все, что в моих силах, - вздохнула она и покачала головой. Хозяйка дала нам понять, что покойный супруг, чей портрет маслом висит над фортепиано, оставил ей меньше денег, чем следовало бы.

"Вы, конечно, заметили, что ваша квартира не имеет отдельного входа. - Она подчеркивала недостатки квартиры, а не достоинства, словно вовсе не хотела нам ее сдать. "Конечно, заметили", - сказала я, а Эйнсли промолчала. Мы заранее договорились, что переговоры веду я, а Эйнсли сидит молча и изображает невинное дитя. Она это умеет, когда захочет: у нее розовая детская мордочка, носик-кнопка и большие голубые глаза - Эйнсли их округляет, и они становятся как шарики для пинг-понга. Я даже убедила ее надеть перчатки. "Нижняя дама" покачала головой и сказала: "Если бы не ребенок, я бы продала дом. Но я хочу, чтобы ребенок вырос в хорошем районе".

Я ответила, что вполне ее понимаю, а она сказала, что район, конечно, не таков, как прежде: некоторые особняки слишком дорогие, владельцы продали их иммигрантам (тут она чуточку поджала губы), а те превратили особняки в доходные дома. "На нашей улице до такого пока не дошло, - сказала она. - Я всегда говорю ребенку, по каким улицам ходить".

По-моему, это очень разумно, сказала я. Пока мы не подписали контракт, мне казалось, поладить с хозяйкой будет нетрудно. Плата небольшая, автобусная остановка - совсем рядом; для нашего города - просто находка.

- К тому же, - сказала я Эйнсли, - ясное дело, им не нравится дым. Что, если дом сгорит? А обо всем остальном она даже не упомянула.

- О каком "остальном"? - вскинулась Эйнсли. - Мы ничего такого не делаем.

- Ну, положим, - сказала я. "Нижняя дама", конечно, поглядывает на бутылкообразные предметы, которые мы несем наверх из магазина, хотя я стараюсь притворяться, будто это кабачки. В сущности, она ничего нам не запрещала - слишком вульгарно для такой благородной дамы, - но в результате у меня создалось ощущение, что нам запрещается решительно все.

- По ночам, когда тихо, - заметила Эйнсли, глядя на подходивший автобус, - я слышу, как эта крыса скребется под полом.

В автобусе мы не разговаривали. Я не люблю разговаривать в автобусе, я люблю читать рекламы. К тому же у нас с Эйнсли нет общих тем - за исключением "нижней дамы". Мы живем вместе почти случайно; просто мы обе в одно и то же время начали искать квартиру, и одна подруга нас познакомила - так оно обычно и случается. Может, мне следовало обратиться в агентство, к услугам компьютера, но в общем-то мы с Эйнсли ужились неплохо. По принципу симбиоза мы обе немного изменили свои привычки и свели к минимуму эту бледно-розовую ядовитость, которая часто царит между женщинами. В квартире у нас не слишком чисто, но по молчаливому соглашению мы стараемся особо грязи не разводить. Если я мою посуду после завтрака, Эйнсли моет после ужина; если я подметаю гостиную, Эйнсли вытирает кухонный стол. Мы поддерживаем равновесие, и обе знаем: стоит опуститься одной чаше весов, как все рухнет. Разумеется, у каждой из нас своя спальня, и как она выглядит, никого не касается. У Эйнсли, например, пол усеян кочками ношеной одежды, среди которых камнями для перехода через топь расставлены пепельницы; я молчу, хотя считаю, что это грозит пожаром. Такими взаимными уступками (думаю, они взаимны, потому что сама, наверно, тоже чем-нибудь ее раздражаю) мы сохраняем равновесие, почти без трений.

В метро я купила пакетик арахиса. Мне уже хотелось есть. Я протянула пакетик Эйнсли, но она отказалась, и я съела все орехи сама.

Мы вышли из метро на предпоследней станции и прошагали вместе еще квартал; мы работаем в одном районе.

- Кстати, - сказала Эйнсли, когда я уже сворачивала на свою улицу, - у тебя нет трех долларов? У нас виски кончилось.

Я порылась в сумочке и протянула ей деньги, мысленно посетовав на несправедливость: складываемся поровну, а пьем не наравне. Когда мне было десять лет, я на конкурс воскресных школ унитарной церкви написала сочинение о вреде алкоголя. Иллюстрировала его изображениями автомобильных катастроф, увеличенной печени, сужающихся кровеносных сосудов. Наверное, поэтому всякий раз, поднося ко рту рюмку, я вспоминаю свои страшные картинки, нарисованные цветными карандашами, а вместе с ними - вкус теплого виноградного сока на причастии. Это мешает мне, когда я пью в обществе Питера: он не любит, когда я от него отстаю.

Торопливо подходя к конторе, я поймала себя на том, что завидую Эйнсли: мне нравится ее работа. Платят мне больше, и занятие у меня поинтереснее, зато у нее служба временная, и она знает, чего хочет от будущего. И потом, она работает в новом светлом здании с мощными кондиционерами, а у нас угрюмый кирпичный дом, и окна маленькие. К тому же у нее оригинальная должность. Когда она с кем-нибудь знакомится и говорит, что тестирует неисправные электрические щетки, все удивляются. А Эйнсли отвечает: "Чем еще в наши дни заниматься женщине с гуманитарным образованием?" А у меня работа самая заурядная. И еще я подумала, что лучше Эйнсли справлялась бы с ее обязанностями. Судя по тому, что творится у нас в квартире, я больше Эйнсли понимаю в технике.

К дверям конторы я добралась, опоздав на сорок пять минут. Никто ничего не сказал, но все обратили внимание.
Tags: damage report, eksmo
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments