Nastik Gryzunova (nastik) wrote,
Nastik Gryzunova
nastik

Category:

Эксмо // книжки // CURRENT: Кен Калфус. НАРКОМАТ ПРОСВЕТЛЕНИЯ

Кен Калфус. Наркомат Просветления. Худ. А. Ходаковский
Ken Kalfus. The Commissariat of Enlightenment
Серия "Истории истории"
Перевод с английского Татьяны Боровиковой aka oryx_and_crake
Редактор Максим Немцов aka spintongues
Художественное оформление Антона Ходаковского aka rasteehead
Обложка: http://ljplus.ru/image/2006/8791835

ЭКСМО, 23 декабря 2006
ISBN 5-699-20045-2. Тираж 5100 экз. 84х108/32, твердый переплет, 320 стр.

Россия, 1910 год. Лев Николаевич Толстой, властитель дум человечества, умирает в доме начальника станции Астапово, а на вокзале собралась не виданная прежде в этой глухомани толпа. Родственники графа, журналисты и кинорепортеры всего мира, паломники, ученики, революционеры, духовидцы, прихлебатели… Среди них — юный кинематографист Николай Грибшин, который начинает понимать, что кинокамерой можно пользоваться как политическим орудием; профессор Воробьев и его зловещий сундук, в котором хранятся ключи к будущим религиям; рыжебородый революционер Иванов, только что закончивший книгу "Материализм и эмпириокритицизм"; и таинственный кавказец, ускользнувший из сибирской ссылки. Именно его радикальным планам исторического переустройства империи суждено осуществиться самым кровавым манером...

Историческая фантазия Кена Калфуса "Наркомат Просветления" — гипнотический роман идей и страстей, связывающий трагедию и комедию русской революции с глобальной империей видимостей, захвативших наше воображение сегодня.


ОБ АВТОРЕ

Кен Калфус родился в 1954 году в Нью-Йорке, жил в Париже, Дублине, Белграде и Москве. Автор двух романов и двух книг короткой прозы. Пишет для ведущих американских литературных изданий. Финалист премии ПЕН/Фолкнер, лауреат книжной премии журнала "Салон" и премии Пушкарт.

Фильм Скотта Бёрнза "Период полураспада Тимофея Березина" по заглавному рассказу сборника "Плутоний-239 и другие русские фантазии" выходит на мировые экраны в 2007 году.


ПРЕССА О РОМАНЕ "НАРКОМАТ ПРОСВЕТЛЕНИЯ"

Поразительно… В высшей степени драматично. Первый полноформатный художественный роман Кена Калфуса сначала оправдывает все ожидания — а затем ломает все стереотипы. Вдумчивый, неумолимый и бесстрашный. — Los Angeles Times

Необычайная книга… Подобну Грэму Грину и Салману Рушди, Калфус обладает сверхъестественным вниманием к деталям и завидной способностью населять множество оболочек… Достославное произведение. — Washington Post Book World

Мороз по коже… Роман, который просто взрывается идеями. Проза Калфуса — образец жесткого и наблюдательного письма… Автор вглядывается в российский пейзаж подобно немигающему объективку кинокамеры. — Newsday

Безупречно — жуткий роман. Энергия воображения, которой он пронизан, выделяет эту редкую книгу из прочих. — The New York Times Book Review

Блистательно оригинальное произведение… Причудливая, кошмарная и — да, опасная книга, отразившая в себе зарю ХХ века в большевистской России. — Esquire

Нас должно было бы удивить — если бы мы не знали, что Калфус жил в России, — насколько изумительно роман проникнут традициями великой литературы: вот вам Белый, вот Булгаков, а где-то на чердаке или в подвале затаился Бабель в казацких сапогах и с нагайкой… — Harper’s

Незабываемо… Повествование разворачивается с фирменной калфусовской смесью внимания к деталям, тщательных исторических изысканий, тонкого социального комментария и скачков воображения… Полнокровная, остроумная и хрусткая проза — сам сюжет являет все признаки живого интеллекта и провидения, которые читатели от автора и привыкли ожидать. — Publishers Weekly

Книга ошеломляет… Кривые зеркала Астапова — идеальная метафора собственных спецэффектов Калфуса. Автора завораживают истина, масс-медиа, история и политика, и роман гордо являет нам все их механизмы. — New Yorker

Изобретательно, необычно, с юмором… глубоко интеллигентный роман "Наркомат Просветления" красиво высвечивает опасную власть образа, иконы и реликвии. — Андреа Барретт

Этот причудливый роман живо очерчивает воссозданную в воображении историю России ХХ века… Блистательный сплав сатиры, научной фантастики и политической публицистики. Гоголь, должно быть, рвет на себе волосы, жалея, что все это придумал не он. — Kirkus

В умелых руках Калфуса смерть Толстого — совершенный символ смерти печатного слова в ХХ веке и восхождения на трон образа… Хотя роман повествует о делах старинных, темы его никогда не были так настоятельны, как сейчас. Первоклассный сюжет. — Booklist

Калфус, писатель-хамелеон, на протяжении всего романа выдерживает велеречивую и выдержанную тональность. Иногда это — зловещая мимикрия под голоса классических русских романов, стилизация разночинской проповеди, пробитая хаотическими вспышками роковой барочности. — Salon

Полный восторг… Проза Калфуса остра и уверенна, и в романе нам является мастерство, отточенное автором в рассказах. Заря кинематографа — отличная приманка и повод для размышлений об иконографии, культе знаменитостей и пропаганде, а также о том, как одно влияет на другое. — Toronto Star

М-р Калфус хорошо понимает отношения между религиозной иконографией и массовой культурой, между тоталитаризмом и фабрикацией исторических событий, между "звездностью" и политической властью… Он — тот редкий писатель-абстракционист, чье повествование олицетворяет собой идеи, а не приукрашивает их. — New York Sun

Книга Калфуса затягивает, она умна, остроумна и лукава… Притча обо всей истории ХХ века. — The Times (London)

Кен Калфус — иронист в лучшем стиле центральноевропейского позднего модернизма: противоречивый, человечный, точный и изумительно увлеченный идеями. — Джонатан Франзен

Неистовая басня о масс-медиа, мифотворчестве и смертности — а также иконографии, пропаганде и политике — в России начала ХХ века… Бодрит… Богатый, резонирующий роман, к тому же — смешной и ужасающий. — Camden Courier-Post

Амбициозное и местами возвышенное произведение о возникновении современности и преобразовании современного воображения. "Наркомат Просветления" — чарующая экзегеза разложившихся обещаний революции и умелая сатира на массовое производство образов ради политического влияния и коммерческой прибыли. — Rain Taxi

Умный и оригинальный дебют… Автор аранжирует свою историю с немалой живостью; эпизоды впечатляют, комедия дозирована со вкусом, и вся книга дарит нам вполне авантюрные структурные ходы. — The Times Literary Supplement

Фантастика… Это сюжет, изложенный с тонким знанием русской истории и культуры, не говоря уже о хрустальной прозе и мастерстве диалогов в духе Мэмета. — Russian Life

Ловко… Смело… Изобретательно… Калфус находчиво перерабатывает историю ради того, чтобы исследовать роль масс-медиа как главного движителя всего ХХ века… Замечательная книга. Калфус — автор хитроумный, с мастерским ощущением времени и просто возмутительным чувством юмора. — BookForum

Возбуждающе умный роман — остроумная медитация на темы того, как в ХХ веке образ подменил язык. "Наркомат Просветления" подкрепляет те ожидания, что мы видели в сборниках "Жажда" и "Плутоний-239", и аккуратно монтирует лицо автора в коллективный портрет тех мастеров, которые сейчас и делают американскую литературу интересной. — San Francisco Chronicle

Лукавая и изобретательная книга… Она просто дышит ощущением возможностей для мифотворчества и эстетических новаций, что сопровождали советскую революцию. — Seattle Times


Кен Калфус. НАРКОМАТ ПРОСВЕТЛЕНИЯ (фрагмент)
Перевод с английского Татьяны Боровиковой aka oryx_and_crake

ДО

1910

Раз


Поезд дернулся, и трем пассажирам в купе вагона первого класса показалось, что они не просто отъехали на несколько метров от станции Тула. Одному (его фамилия была Грибшин) почудилось, что его выбросило из настоящего в будущее. Другой (Воробьев) почувствовал, что его встряхнуло и выбило из привычной колеи, в которой он погряз после многих лет научных изысканий; теперь он стоял на пороге великого открытия. Третий (Хайтовер), сидевший с закрытыми глазами, широко распахнул их, словно его внезапно оживили. Трое пассажиров еще не успели познакомиться.

От первого рывка вагоны налетели друг на друга и замерли, а паровоз тужился изо всех сил, и вот сцепки между вагонами натянулись, еще один (на этот раз ожидаемый) рывок — и поезд вновь покатил. За окном скользили назад кремово-желтые кирпичи вокзала, привокзальные склады и машинерия непонятного назначения. Ближние голые деревья перебегали дорогу дальним. На мерзлых полях там и сям белели заплатки нерастаявшего первого снега.

Третий пассажир, который после долгого, беспокойного и временами катастрофического пребывания в России начал отзываться на имя Грэхем Хайтовер (записанное русскими буквами, оно звучало гортанно и чуждо), не обращал внимания на первого, Грибшина, молодого и русского. Присутствие второго попутчика, сидевшего напротив, Хайтовер осознавал только по запаху — пахло несильно, химией, плесенью, этот запах не то чтобы раздражал, но неясно будоражил. В этот решительный момент — но почему решительный? почему сонный туман в голове еще не рассеялся? — запах, казалось, нес в себе какое-то послание, которое Хайтовер не мог разгадать.

Второй попутчик, профессор Владимир Воробьев, игнорировал первого, сочтя его конторским служащим или студентом, которого после проверки билетов немедленно изгонят в зеленый вагон третьего класса. Если бы Воробьеву сказали, что в один прекрасный день Грибшин будет делать революцию, Воробьев пожал бы плечами и ответил, что он человек науки, и политика его не интересует. Много лет спустя, когда Воробьев доберется до Болгарии с остатками белой армии, привычное отрицание, декларируемое им в спорах, станет презрительным равнодушием, а потом, когда он вернется на Украину после окончания гражданской войны, опять превратится в невинное, аполитичное неведение.

Идея, осенившая только что профессора Воробьева, имела отношение к удельному весу определенных жидкостей, в частности, глицерина, по отношению к дистиллированной воде, и того же глицерина по отношению к человеческой крови. Другим заслуживающим внимания веществом был ацетат калия, применяемый для выделки тканей.

Мимо скользили пригороды Тулы, потом — припорошенные изморозью домики, элеваторы, бурый купол деревенской церкви, замершая во времени живая картина, составленная из крестьян, склонившихся прочь от своих телег, против хода истории. Профессор Воробьев обратил внимание на третьего попутчика, Хайтовера, несомненного иностранца. Хайтовер был сутулый блондин с желтенькими усиками. Профессор отметил упущения в его туалете: мятый костюм; светлые, неровно подбритые бакенбарды; потертые ботинки; общую сонливость. Поезд набирал скорость, несся сквозь поля и деревни, а иностранец завалился лбом к грязному оконному стеклу, и веки его стали опускаться.

Воробьев кашлянул, словно начиная лекцию, и осведомился:

— Сударь, вы паломник или журналист?

Хайтовер открыл глаза, но продолжал сидеть, привалившись к окну. Профессор слегка сиял, показывая, что вопрос его продиктован чистым добродушием. Хайтовер огрызнулся на неправильном русском языке с сильным акцентом:

— Я есть похожий на чертов паломник?
— Из-за границы тоже приезжают паломники. Из Германии, Англии, Америки, Индии. Некоторые приходят пешком.

Воробьев преподнес Хайтоверу визитную карточку, и тот поневоле, морщась, выудил в ответ свою из бумажника, который, в свою очередь, ему пришлось извлечь из внутреннего кармана пиджака. Поскольку Хайтовер зарабатывал на хлеб различными способами, у него при себе имелось несколько разновидностей карточек. Он выбрал нужную и отдал ее профессору. Все это время он сидел, навалившись плечом на окно.

Первый пассажир, которому было двадцать лет и которого пока что звали Грибшиным, следил за этим обменом с вялым интересом. Рывок вперед заставил его мысленно отметить разнообразные следствия ускоренного путешествия во времени: перемешивание содержимого желудка, присыхание волос в ноздрях, обострение взора, от которого пейзаж предстает с почти невыносимой резкостью. В обычной жизни, когда передвигаешься в будущее посекундно, таких эффектов не наблюдается. Грибшин задумался — в какой же новый мир его забросило?

Воробьев, щурясь, разглядывал сквозь пенсне обе стороны карточки Хайтовера, русскую и английскую. Профессор был приземистый, с круглым, потеющим лицом, с черными усиками, будто приклеенными наспех.

— "Империал". Не знаю такого. Это значительное издание? Какого рода люди его покупают?
— Безгазетные люди; то есть, такие люди, которые не имеют газету и желательны почитать, — ответил Хайтовер.

Он почти ничего не знал о газете, на которую работал. Знал лишь, сколько ему платят за дюйм текста. Он уже давно жил вдали от Англии, бесплодные годы, молодость ушла, пока он пытался вырвать себе состояние у этой невозможной империи, у этих безграничных, бесполезных степей, непроходимых лесов, недоступных минеральных жил; рек, кишащих рыбой, которую никто не ловит; ленивых и суеверных туземцев; у этого северного Конго. А может, он только что родился, как сегодняшний номер газеты, восставший из праха и телеграфных искр всего за двадцать четыре часа. А может, он просто устал; он только что принял участие в очень сложной афере, не имеющей отношения к журналистике.

Профессор исследовал карточку Хайтовера, словно осматривал пациента. Хайтовер все еще держал карточку Воробьева; он увидел, что Воробьев — какой-то доктор, но из цепочки сокращений и знаков препинания, которая тянулась за фамилией, нельзя было понять, по каким болезням. Ни одному из них не пришло в голову попросить карточку у Грибшина.

— Сударь, скажите, вы штатный корреспондент газеты? Или один из специальных корреспондентов?

Хайтовер кивнул, видя осведомленность профессора в обычаях Флит-стрит и в иерархии газетных сотрудников. Делая вид, что слегка гордится, он ответил:

— Я есть специальный корреспондент "Империала" в Москве.
— Понимаю, — ответил Воробьев и, фальшивя, промычал какую-то музыкальную фразу. Стоило Хайтоверу вновь закрыть глаза, как профессор опять спросил: — А у вашей газеты есть штатный корреспондент в Санкт-Петербурге или в Москве?

Хайтовер покачал головой.

Грибшин из своего угла купе слушал эту беседу, ощущая некоторую ее странность, потому что здесь, в будущем, газеты были чем-то устарелым и давно не употреблялись. Конечно, все, что он когда-то знал, устарело: поезда, душегрейки, визитные карточки... Даже беседы.

Грибшин, путешествуя через отдаленные губернии царской России, нес изобретение, которое, как он полагал, окажется незаменимо для цивилизации будущего; по странному совпадению, о каких история обычно умалчивает, то же самое было с Воробьевым и Хайтовером.

Через некоторое время Воробьев откашлялся так громко, что Хайтовер открыл глаза. Взгляд журналиста был злобен.

— Я предлагаю вам сотрудничество в написании статьи для вашей газеты, — объявил профессор. — Это будет абсолютно достоверный отчет, который ознакомит ваших читателей с некоторыми новейшими достижениями русской науки.
— Я уже имею задание, — ответил Хайтовер.
— С моей стороны было бы разумнее предложить сотрудничество "Таймсу", или, возможно, более авторитетному журналисту другой газеты. Но я ценю удивительное совпадение, поместившее меня в одном купе с представителем британского печатного издания, к какому бы классу оно ни принадлежало. Если необходимость — мать изобретения, то отцом его следует назвать счастливый случай.

Хихикнув над собственным афоризмом, профессор открыл большой черный чемодан, стоявший у ног, и начал что-то осторожно вынимать оттуда.

— И, конечно, я буду рад помочь молодому человеку продвинуться на избранном поприще. Ведь и я не достиг бы своего теперешнего положения без помощи моих любезных старших коллег.

Теперь он держал в левой руке что-то маленькое и неприятное.

— Чучело крысы, — заметил Хайтовер, не ударяясь в панику, но в то же время не пытаясь скрыть отвращения. Это была необычно крупная мертвая бурая крыса.

Профессор, который на деле был лишь несколькими годами старше Хайтовера, снисходительно улыбнулся.

— Вы судите поспешно; полагаю, для журналиста это качество столь же ценно, как для ученого — умение выносить взвешенное, обоснованное суждение. Заметьте, пожалуйста, что глаза у данного экземпляра закрыты. Это его первое отличие от охотничьего трофея. Обратите также внимание на превосходный, лоснящийся мех. Хотите подержать или погладить? Вы заметили, какое у нее живое выражение лица?

Он поднял руку так, что крыса оказалась меж ним и журналистом.

— По возможности обратите внимание на тонус вот этого мускула, abductor magnus. Посмотрите, какой он твердый, будто у живого экземпляра. Животное словно напряглось, готовое к прыжку.

Внезапно крыса и в самом деле прыгнула, прямо в лицо Хайтоверу. Воробьев сжал крысе щеки, и рот ее открылся, обнажив острые зубы и влажную розовую изнанку рта.

Хайтовер отпрянул и стукнулся головой о стену купе. Профессор, не выпуская крысы из рук, загоготал, открыв собственный рот. Хайтовер немедленно принял невозмутимый вид, словно бы вовсе не ударился головой.

— Такое жизнеподобие предполагает нечто отличное от чучела, но, разумеется, вы не можете судить об этом в силу ограниченности вашего опыта. Непосвященному простительно спутать работу бальзамировщика с работой таксидермиста. Позвольте мне добавить, что это создание сохранит свой живой вид и через два, три года, а может быть, и дольше.

Путешествуя по России, неминуемо сталкиваешься с разного рода неаппетитными вещами. Однажды Хайтовер ехал поездом через мерзлую тундру, напоминавшую лунный пейзаж, и ему пришлось делить спальное купе с неимоверно жирным казаком, который спал, обняв сапоги, и бесшумно испускал ветры с запахом падали. В другой раз Хайтовер соседствовал с моряком, который, по мере того как время шло за полночь и убывало содержимое бутылки, становился все более мрачным и воинственным, и все более уверялся, что Хайтовер — либо британский шпион, либо еврей. Чуть раньше, в поездке на юг, соседом Хайтовера был настоящий еврей — молодой человек с черной бородой и пейсами, который раскачивался, молясь, всю дорогу от Минска до Одессы. За многие годы Хайтоверу довелось пересекать Россию с калмыками, чукчами, башкирами, тунгусами и бурятами, а также с проститутками-сифилитичками, цыганами, чахоточными крестьянами и ссыльными революционерами, но за все свои труды он так и не разбогател. Он опять принял позу спящего и закрыл глаза.

— Сударь, вы только что наблюдали посмертную жизнь, абсолютное сохранение качеств жизненной силы в мертвом животном. До сих пор это было невозможно. В результате многолетних исследований клеточной и ядерной структуры, и особенно переноса жидкостей через клеточные мембраны, в моей лаборатории в Харьковском медицинском институте было открыто уникальное химическое соединение, сохраняющее ткани тела животных на длительное время. Формулу можно улучшить так, что консервирующий эффект будет действовать неограниченно долго. Это открывает широчайшие возможности для научных и промышленных изысканий. В моей стране и в вашей.

Но Хайтовер не слушал. Он погрузился в кишевший тварями сон, которому суждено было прерваться на следующей пересадке, примерно через пятнадцать минут пути к югу. Воробьев повернулся к молодому русскому, сидевшему наискосок. Грибшин сидел с открытым ртом. На мгновение он забыл, что нужно дышать. Он смотрел не отрываясь, но не на крысу, а на самого профессора. Воробьев опять отнес молодого человека к студентам или писарям, улыбнулся с достоинством — нужды нет, что в руке у него дохлая крыса — и вернул крысу в чемодан. Замки чемодана защелкнулись с четким звоном, всегда радовавшим профессора.

Грибшин обдумал увиденное. Он знал, что это важно. Он был уверен, что это принадлежит будущему, но его ли будущему? Ему тоже понравился звон чемоданных замков: этот звук словно предвещал что-то. Части замка, соударяясь, звенели колокольным эхом, порождая отзвуки винтовочных залпов и дымные образы роящихся толп. Звуки и образы рассеялись, не открыв Грибшину, что именно они предвещали.
Tags: damage report, eksmo
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments